Факторы переживания травматического события

Переживание личностью травматического события определяется соотношением ряда факторов, характер которого зависит от требований целостного контекста конкретной ситуации. В процесс формирования феноменологической картины переживания травматического опыта вовлекаются практически все звенья адаптационной системы организма, функциональная активность которых зависит от специфики внешних (ситуационных) и внутренних (психофизиологических, характерологических, мотивационных особенностей).

Для ответа на вопрос, почему некоторые люди лучше справляются с психологическими последствиями травматического события, чем другие, ученые предлагают разнообразные группы факторов, среди которых особое место занимают характеристики самого травматического события.

Вопрос о характере детерминации поведения человека внешними факторами имеет глубокие исторические корни и в научной психологии восходит к работам бихевиористски ориентированных исследователей (Дж. Б. Уотсон, Э. Ч. Толмэн, К. Л. Халл, Ф. Б. Скиннер). Л. Ф. Бурлачук, Н. Б. Михайлова подчеркивают, что в настоящее время имеется большое число теорий личности, описывающих и изучающих личностные черты. Для второй же составляющей

59 поведения - ситуации - как справедливо замечают авторы, систематических исследований проводилось мало. Р. Прайс (R. Price), не отрицая значимой роли психологических характеристик личности в формировании разного рода психических отклонений, подчеркивает особую важность фокусирования внимания на особенностях ситуации. Такое перенесение акцентов, по его мнению, обеспечивает исследователя информацией о стрессорах ситуации, способствующих возникновению психологических проблем. Это повышает возможность диагностирования событий повышенного риска и изменения условий, стимулирующих возникновение долговременных психологических проблем [219, с. 108].

Разными авторами предпринимаются попытки выделения ряда ситуационных параметров, обусловливающих действие психологических механизмов переживания травматического опыта. По утверждению О. А. Кравцовой, главным фактором, оказывающим влияние на переживание травматического события, является интенсивность стрессора. Убеждениями специалистов в области психического здоровья долгое время руководила установка, что если время не лечит рану, значит, это не рана, а дефект. [78]. Современное понимание посттравматического состояния как нормальной реакции индивида на крайне интенсивное воздействие отразилось в одном из главных диагностических критериев ПТСР по МКБ-10 [107]. Согласно этому критерию, ПТСР развивается у человека, который оказался «подвержен воздействию стрессорного события или ситуации...исключительно угрожающего или катастрофического характера, что способно вызвать общий дистресс почти у любого индивидуума» [173, с. 49].

В дополнение к степени интенсивности психотравмирующего воздействия А. Мэркер выделяет также факторы, связанные с травматическим событием, такие, как степень контролируемости травматического события и его неожиданность [61, с. 72]. В работах М. Селигмана (М. Seligman) рассматриваются отрицательные последствия восприятия отсутствия контроля. Невозможность предсказания или влияния на негативное событие ведет к прекращению индивидом попыток его избегания, и человек не возобновляет их, даже когда при-

60 чинно-следственная связь восстанавливается. На субъективном уровне это переживается как потеря мотивации, приводящая к депрессии [78]. Данные, полученные М. Селигманом (М. Seligman) и К. Питерсоном (С. Peterson), свидетельствуют о наличии связи между состоянием депрессии, чувством беспомощности и безнадежности и определенным стилем атрибуции, относящим негативные переживания, результаты и жизненные обстоятельства на счет неконтролируемых или ситуативных факторов [151, с. 383].

Многие исследователи подчеркивают необходимость различения травматических событий «стихийного» и «человеческого» происхождения. Так, R. Janoff-Bulman замечает, что реакция пострадавшего от стрессора человеческого, социального происхождения является более тяжелой и продолжительной по времени [78]. По имеющимся данным, наиболее травматичным для психики потенциалом обладают события антропогенного характера, такие как изнасилование, военные действия и плохое обращение в детстве [61, с. 71].

На способность человека справляться с травматическим событием влияет предшествующая травматизация [78; 131; 173]. В психоаналитической концепции возникновение психологических проблем в связи с переживанием травматического события указывает на предшествующий ей бессознательный конфликт, который активируется данным событием [63; 187; 190; 191]. В контексте обсуждения роли предыдущего травматического опыта в формировании стратегии преодолении нельзя не упомянуть работу Е. Т. Соколовой и С. В. Ильиной. В своем исследовании авторами было обнаружено, что эмоциональный опыт женщин, занимающихся проституцией, содержит факты физического и сексуального насилия в прошлом [169]. Повторное попадание в сходную ситуацию можно трактовать как репереживание травмы, попытку индивида переработать, завершить полученный опыт, не интегрированный в структуру личности и Я-концепцию. Однако, как отмечает Р. К. Питман (R. К. Pitman), эта гипотеза не являлась предметом серьезных научных изысканий и является слишком «пластичной», что позволяет применять ее к большинству случаев переживания травматического события [78].

61

В последнее время даже аналитически ориентированные исследователи склонны рассматривать травматическое событие как само по себе, вне связи с прошлым опытом, вызывающее негативные психологические последствия для личности [140, с. 43]. Отчасти этому способствовало выделение такого основного диагностического критерия ПТСР, как «необычное, экстремальное событие, способное вызвать психологические нарушения почти у любого человека» [173, с. 49].

К внешним формам воздействия относятся также социальные факторы, в числе которых важное место занимают социальные связи индивида. Социальная поддержка, играющая весьма важную роль в жизни людей, оказывает значительное влияние на психологическое благополучие человека, являясь модератором стресса.

В широком смысле слова социальная поддержка характеризуется как удовлетворение специфических социальных потребностей (в близости, защите, информации, практической помощи, разрядке, успокоении и т. д.) [69, с. 375]. По словам Ц. П. Короленко, Н. В. Дмитриева, одной из ее составляющих является доверие и эмоциональная привязанность к значимому человеку [76, с. 629-630]. Дж. Боулби также особо подчеркивается центральная роль межличностных отношений в функционировании личности на любом возрастном этапе: «Теперь уже ясно, что не только маленькие дети, но и люди всех возрастов бывают наиболее счастливы и в состоянии максимально развернуть свои таланты, когда они уверены, что позади них стоит кто-то, кому они доверяют и кто непременно придет на помощь, если возникнут какие-то трудности. Тот, кому доверяют, обеспечивает безопасный тыл, на основе которого человек может действовать» [цит. по: 62, с. 91].

Понятие социальной поддержки можно дифференцировать с акцентом на разных перспективах рассмотрения и регистрации: качества отношений, воспринимаемой и предоставляемой поддержки, а также включенности. Однако зачастую понимание данного термина сводится к количественному аспекту

62 оценки, при котором игнорируется даже сама возможность деструктивного влияния определенных социальных связей на человека.

В некоторых исследованиях прослеживается связь между способностью человека противостоять экстраординарным стрессовым воздействиям и уровнем образования [35]. Существуют данные о том, что фактором риска неудачного преодоления выступает низкий уровень образования. Однако изучение факторов развития посттравматического стресса у вынужденных мигрантов в России обнаруживает как раз обратную взаимосвязь. Возможно, это объясняется тем, что в нашей ситуации мигранты с более высоким уровнем образования сталкиваются с отсутствием в новой среде условий для удовлетворения потребности в самореализации, в частности, самореализации в профессиональной сфере, что еще более усугубляет тяжесть их психологического состояния [140, с. 43].

Необходимо подчеркнуть, что, руководствуясь при определении степени травматичности события только внешними критериями, мы сталкиваемся с рядом трудностей. Справедливо критикуя подход, связанный с отождествлением патогенного события с понятием только внешних условий, В. Н. Мясищев отмечает, что любые потенциально травматические события «являются источником болезненного переживания лишь в том случае, если они занимают центральное или по крайней мере значимое место в системе отношений личности к действительности» [117, с. 237]. Восприятие одного и того же события каждым конкретным человеком индивидуально, в связи с чем выведение среднестатистических показателей может дать в отношении большой группы определенную прогностическую ценность, но при работе с конкретным человеком имеет мало смысла. Тогда критерий травматичности события теряется, что и вынудило ученых искать его во внутреннем мире личности.

Другие исследователи подчеркивают необходимость систематического изучения взаимосвязи механизмов переживания и внутренних, индивидуально-психологических характеристик личности. По их мнению, без учета преломления ситуации в жизненном мире личности невозможно объяснить вариабель-

63 ность реакций на одно и то же событие у разных людей. М. Ш. Магомед-Эминов справедливо замечает, что объяснение посттравматических состояний без учета личности является не то чтобы затруднительным, но и попросту невозможным. Одно и то же событие, будучи травматичным для одного индивида, практически не задевает другого, что говорит в пользу существования индивидуальных различий в восприимчивости к воздействию конкретного стрессора. По этой причине без изучения процессов личности мы не можем адекватно определить не только интенсивность стрессора, но и даже сам факт травматического воздействия [97, с. 34].

В научной психологической литературе обсуждается ряд черт личности, имеющих связи со способностью человека противостоять негативным последствиям травматических событий. К числу таковых относится понятие поведения по типу А, основанное на серии работ, известных как Western Collaborative Groupe Studies и посвященных изучению факторов риска сердечно-сосудистых заболеваний. В основе поведенческого паттерна типа А лежат такие личностные характеристики, как враждебность и негативная аффективность. Тип Б характеризуется относительно невысокими значениями по этим показателям.

Исследователи, изучающие влияние индивидуальных различий на взаимосвязь между стрессором и напряжением, чаще акцентируют внимание на роли негативного аффекта. Данное понятие отражает устойчивые индивидуальные отличия в негативной эмоциональности и я-концепции. Люди с высокими показателями этой характеристики: а) чаще испытывают дистресс, дискомфорт и неудовлетворенность; Ь) имеют больше склонности к самоанализу и чаще фиксируются на своих неудачах и недостатках; с) чаще обращают внимание на негативные стороны мира; d) хуже относятся к себе и меньше удовлетворены собой и жизнью в целом [27, с. 160-178].

Д. Брайт, Ф. Джонс полагают, что понятие негативной аффективности близко понятию нейротизма Г. Айзенка, что привело к частому отождествлению этих личностных измерений в исследованиях [там же, с. 164]. Следует заметить, что в работах по совладанию с трудной ситуацией нейротизм также

64 привлекал большое внимание исследователей. Например, П. Коста (P. Costa) с соавт. обнаружил, что лица с высокими показателями нейротизма отличаются неадаптивными способами реагирования на стрессоры, включающими самообвинения, принятие желаемого за действительное и пребывание в пассивном состоянии [там же, с. 190]. Дж. Ормел, Р. Сандерман и Р. Стюарт, изучая личностные переменные, определяющие отношение к происходящим жизненным ситуациям, также пришли к выводу, что неиротизм выступает в качестве одной из дефиниций личностной ранимости [151, с. 348].

Немаловажную роль в переживания событий, имеющих травматический характер, играет степень информированности о предстоящих последствиях угрожающего события. И. Джейнис (I. Janis) обнаружил, что хорошо информированные о послеоперационных ощущениях и реакциях пациенты отличаются более быстрой послеоперационной реабилитацией, чем сравнительно плохо информированные [там же, с. 378]. Однако результаты других исследований [208] свидетельствуют о том, что связь степени информированности с эффективностью психологического преодоления не является столь однозначной, поскольку зависит также от индивидуальных особенностей обработки человеком информации в условиях тех или иных угрожающих ситуаций.

В обзоре результатов нескольких эмпирических исследований, проводимых среди пострадавших от экстремальных ситуаций (так называемые «первичные» жертвы) и профессиональных помощников (жертвы четвертого уровня), М. Линдеман (М. Lindeman) с соавт. описывает следующие факторы риска развития травматического стресса:

1.      Неиротизм и интроверсия.

2.      Мировоззренческие установки, связанные с представлением о благосклонности окружающего мира, торжестве правосудия, управляемости, шансе и удаче. Столкновение с травматической ситуацией делает эти представления очень уязвимыми, заставляя человека усомниться в их истинности. По этой причине люди, чья вера в управляемость и доброжелательность мира слишком

65 сильна, могут быть в большей степени подвержены негативному воздействию экстремальной ситуации.

3.      Пол. Несмотря на то, что изучению связи между полом и реакцией на тяжелое событие уделялось мало внимания, имеются данные, позволяющие полагать, что, как правило, больше страдают от проявлений травматического стресса лица женского пола, чем мужского.

4.      Субъективная оценка собственной возможности преодоления возникшей трудности [215]. По словам А. В. Либина, степень адекватности оценки происходящего играет решающую роль в механизме переживания его последствий. Часто тяжелые последствия негативного события не соответствуют его реальной сложности, что можно объяснить неадекватной субъективной оценкой его значимости [91, с. 432].

5.      Способность к переработке травматического опыта [215].

В. Н. Мясищев подвергает резкому ограничению господствующую в характерологии склонность к формальному, абстрактно обобщенному определению свойств личности, выступающих предикторами неблагоприятной динамики психического состояния индивида после травматического события: «Говоря о твердости или, наоборот, слабости, решительности - нерешительности, самоуверенности - неуверенности в себе, смелости и робости, самообладании и его отсутствии, нужно всегда помнить, что в разных направлениях и в разных отношениях человек может обнаружить разную степень этих качеств или даже противоположные черты» [117, с. 248].

В современной отечественной и зарубежной психологии предпринимаются попытки целостного осмысления личностных характеристик, ответственных за переживание травматических событий. Феноменологию, отражающую различные аспекты совокупности личностных характеристик, в отечественной и зарубежной психологии обозначали такими понятиями, как личностный потенциал, личностный адаптационный потенциал, локус контроля, самоэффективность, жизнестойкость и др.

66

Для обозначения такой базовой индивидуальной характеристики Д. А. Леонтьев вводит понятие личностного потенциала. Личностный потенциал отражает меру совладания личности с заданными обстоятельствами, преодоления личностью самой себя, а также меру прилагаемых ей усилий по работе над собой и условиями своей жизни. [7, с. 83-84].

Понятие личностного адаптационного потенциала (ЛАП) было предложено А. Г. Маклаковым, рассматривающим воздействие экстремальных факторов среды на человека в контексте особенностей осуществления адаптационных процессов. Адаптационные возможности личности оцениваются им через уровень развития психологических характеристик, наиболее значимых для регуляции деятельности в процессе адаптации: нервно-психическая устойчивость, самооценка личности, ощущение социальной поддержки, особенности построения контакта с окружающими, опыт социального общения, моральная нормативность личности, ориентация на соблюдение требований коллектива [102, с. 18].

Согласно Л. И. Анцыферовой, центральным личностным образованием, определяющим специфику поведения в трудных ситуациях, отношение к миру, убеждения и самооценку, выступает локус контроля. По мнению автора, в основе выбора конструктивно преобразующих стратегий совладания лежит интер-нальный локус контроля [14]. Исследование, проведенное Е. Г. Ксенофонтовой, показывает, что интерналам свойственен высокий уровень саморегуляции, позволяющий им контролировать негативные эмоции, импульсивные действия и блокировать дезинтегрирующее влияние на сознание психотравмирующих факторов. Ответственность за свои поступки и действия, являющаяся кардинальной, имеющей большое социальное значение личностной чертой интерналов, определяет уверенность в своих возможностях контролировать травматические события, воспринимать мир как источник несущих скрытые возможности «вызовов» [там же, с. 10-11].

Исследования А. Бандуры показали, что одним из факторов поведенческой компетентности в переживании различных жизненных событий может быть вера человека в эффективность собственных действий. А. Бандура выдви-

67 нул предположение, что когнитивная по природе самоэффективность (то есть ожидания в отношении собственной эффективности) влияет на моторное поведение, на то, например, будет ли стрессовая ситуация стимулировать попытки овладения ею, насколько это будут интенсивные попытки и как долго они будут продолжаться. Эта же самоэффективность может влиять и на характеристики среды, то есть на последствия поведения. Самоэффективность понимается А. Бандурой не как стабильная и статичная личностная характеристика, а как переменная, которая по своей силе, обобщенности и степени находится в реципрокной зависимости от актуальной ситуации и прежней истории развития индивида [192, с. 390].

В зарубежной психологии, согласно мнению Д. А. Леонтьева, наиболее полно понятию центральной характеристики, определяющей способность человека противостоять травматическим обстоятельствам, соответствует понятие «Hardiness» («жизнестойкость»), введенное С. Мадди [7, с. 84]. Было экспериментально выявлено, что данная личностная диспозиция способна влиять на процессы переживания и выступать фактором, с помощью которого личность оказывает буферное влияние на травматическое воздействие.

Таким образом, в указанных работах изучается преимущественно влияние на человека какого-то одного конкретного фактора или группы сходных факторов (внешних или внутренних). Однако воздействие на процесс переживания травматического события оказывают и другие факторы, которые трудно однозначно отнести к внутренним или внешним.

Для обозначения психологических образований, появляющихся на стыке внешней (объективной) и внутренней (субъективной) реальности, М. Ш. Маго-мед-Эминов вводит понятие «переменные взаимодействия». По М. Ш. Маго-мед-Эминову, характер переживания травматического события определяется порождением новообразований, не сводимых однозначно ни к внешним, ни к внутренним факторам [96]. Схожей позиции придерживается Ф. Е. Василюк. По его мнению, в психологическом мире время от времени обнаруживаются особые феномены, трансцендентные ему, например, трудность и боль. Являясь

68 полностью психологическими, они в то же время указывают на существование самостоятельного бытия, живущего по законам, отличным от жизненного мира данной личности: «Другими словами, феномены трудности и боли вносят в изначально гомогенный психологический мир дифференциацию внутреннего и внешнего, точнее, внутри психологического мира в феноменах трудности и боли проступает внешнее» [31, с. 92].

Одними из интегративных переменных внешней и внутренней реальности являются личностные смыслы. При рассмотрении проблемы взаимодействия общественных значений и субъективного сознания, А. Н. Леонтьев указывает на субъективно-объективную природу смыслов. Смысл не принадлежит действительности, так же, как и не принадлежит самому объекту [159, с. 72-73]. В концепции Ф. Е. Василюка смысл является пограничным образованием, пересечением сознания и бытия, идеального и реального [31]. Личностные смыслы представляют собою связующее звено между внутренним миром личности и объективной действительностью и могут, на наш взгляд, играть существенную роль в механизмах переживания травматического события.

Между тем изучению роли смысловой сферы в переживании травматического события уделялось недостаточно внимания. По словам С. К. Нартовой-Бочавер, игнорирование смысловой составляющей механизмов преодоления уже превратилось в отчетливую тенденцию современных психологических исследований [120, с. 28]. Б. В. Зейгарник и Б. С. Братусь отмечают, что, поскольку общие смысловые образования являются основными единицами личности, то говорить о нормальном или аномальном развитии личности, не рассматривая этих отношений, просто невозможно [54, с. 111-126]. Т. Грининг, анализируя посттравматический стресс с позиций экзистенциально-гуманистической психологии, отмечает, что подход к лечению посттравматического стресса должен принимать во внимание утрату и восстановление смысла и человеческих связей [44].

Тем не менее, имеется ряд исследований, в которых предпринимаются попытки установить роль смысловой сферы в функционировании психологиче-

69 ских механизмов переживания травматического события [97; 99; 117; 132; 178]. Еще В. Н. Мясищев [117] высказывал мысль о том, что в психогениях патогенную причинную роль имеют нарушения отношений, понимаемые им как целостная система индивидуальных, избирательных связей личности с различными сторонами объективной действительности. Б. В. Зейгарник предполагала, что некоторые особенности личности, в том числе глубина и устойчивость ценностных установок, ориентация, способны воспрепятствовать разрушительному влиянию многих болезненных состояний (как, например, при психической травме) или, по крайней мере, «отодвинуть» их [54, с. 8]. В работах Ф. Е. Васи-люка обсуждается, как люди сталкиваются с кризисными ситуациями и переживают их психологические последствия, когда оказывается, что «сделать ничего нельзя» [30; 31; 32].

Авторами выделяются различные аспекты личностных смыслов и смысловых образований, обусловливающие переживание травматического события. Одним из них является ценностное отношение к прошлому травматическому опыту и тому, что с ним связано в настоящем.

Событие является источником болезненных переживаний для человека тогда, когда оно заключает в себе для него субъективную значимость, восприятие которой со временем может меняться. Согласно И. Ялому, нынешние сомнения или принятие новой смысловой схемы не должны уничтожать реальность прошлых значимостей. Если это происходит, человек попадает в замкнутый круг: отрицание прошлой значимости приводит к обесцениванию происходящего в настоящем, а также будущего - ведь нынешний уклад жизни и вероятностное будущее есть частичное следствие происходящего в прошлом. Сохранение прошлых значимостей, естественно, не означает признание «нормальности» и естественности травматического события, а отражает признание права за собою сохранять приверженность находящимся под угрозой ценностям прошлого [202, с. 538]. По мнению В. Франкла, сущностная природа человека состоит в поиске смысла, который может быть обнаружен в любой, даже самой трагичной, ситуации [182]. Согласно С. Криппнеру, воспоминания ветеранов

70 войны во Вьетнаме «могут представлять собой неудачные попытки придать смысл тому опыту, который многие из их товарищей считают лишенным смысла или вредным» [44].

Однако признание за собою права сохранять прошлую значимость, так же, как и обнаружение (или придание) смысла, не есть то же самое, что абсолютизация смысла. По справедливому замечанию В. Франкла, слепое поклонение единственной абсолютной ценности аналогично поклонению кумиру: оно тяжело сказывается на человеке, перестающем замечать другие возможности наполнить свою жизнь. При невозможности реализовать этот единственный смысл человек переживает разрушение всех оснований своего мироустройства [184, с. 204-205].

Другим важным аспектом смысла, обусловливающим переживание травматического опыта, является ощущение временной отнесенности смысла события. По утверждению Г. Эленберга, понять то, что называется смыслом, невозможно независимо от чувства переживаемого времени [159, с. 99]. Временные локализации смысла событий человеческой жизни опосредуют субъективную смысловую реальность человека, а следовательно, и его поведение в конкретной ситуации. Исследование, проведенное А. В. Серым [160], показало, что адекватное осмысление реальности и взаимодействие с ситуацией в настоящем возможно только при критическом осмыслении прошлого опыта при его соотнесении с представлениями о будущем.

Осмысленность события производно от способности индивида располагать события во временной перспективе, формировать смысловые связи между событиями разной временной отнесенности, интегрировать их в единый жизненный контекст. На роль способности устанавливать осмысленные временные связи между событиями в преодолении тревоги, депрессии и связанных с ними болезненных переживаниях указывал еще Ю. Минковски [115, с. 155]. О. А. Арестова пишет, что временная перспектива личности не только подвержена влиянию кризисных моментов жизни; имеет место и обратная тенденция: временной аспект жизни человека способен активно противостоять их негатив-

71 ному воздействию. По ее мнению, так называемый «невроз антиципации», связанный с ожиданиями конфликтов и ранним травматическим опытом, также тесно связан с нарушением связанности или согласованности прошлого, настоящего и будущего и отсутствием будущей доминанты, способности видеть себя в будущем. В состоянии стресса наблюдается сходная структура временной перспективы со смещением временного фокуса на настоящее [16, с. 61-62]. По данным Т. Н. Розовой, у больных, перенесших угрожающее жизни событие (инфаркт миокарда) и демонстрирующих наиболее эффективные механизмы регуляции деятельности, все этапы жизни взаимосвязаны, «вплетены» в контекст жизнедеятельности, считаются «своими» [149, с. 14].

Все вышесказанное подвело нас к возможности сформулировать следующее предположение. Мы полагаем, что фактором неудачного переживания травматического события является такое изменение в смысловой сфере личности, в результате которого событие, лишенное когнитивной переработки и не включенное в процесс осмысления, отделяясь от смысловой структуры личности, диссоциируется, превращаясь в автономное образование. Это позволяет индивиду на время отделить от себя травматическое событие, что обеспечивает психологическую защиту от внедрения в сознание опыта, не согласующегося с прежней системой оценок и грозящего крахом системе ценностей личности. Однако если травматический опыт не будет осмыслен с формированием ценностного отношения и включением его в более широкую временную перспективу, результатом может явиться «фиксация» на данном событии.

Возможно, задачей деятельности психики в переживании травматического опыта является, помимо смысловой «переработки» травматического события и формирования новых смысловых образований (Е. С. Мазур), еще и переструктурирование сети связей в структуре смыслов. В связи с этим справедливо замечание А. Ф. Лосева о том, что структура есть прежде всего целостность, и хотя она разделена внутри себя, при ее рассмотрении нельзя забывать о самой этой целостности [110, с. 37]. Следствием существования такой цельности является необходимость выделения не только ее элементов (в данном слу-

72 чае, личностных смыслов и смысловых образований), но и принципа связи этих элементов, образующих систему в рамках единого целого. Еще одной задачей переживания является адекватное включение травматического события в более широкий смысловой контекст с формированием ценностного отношения личности.

Таким образом, расширение представления о психологических механизмах деятельности психики, функционирующей в кризисном состоянии, требует дополнительного изучения ценностного переживания. На наш взгляд, понимание феномена преодоления жизненного события, имеющего травматический характер, как переживания актуального смыслового состояния, вызванного временной локализацией смыслового вектора, позволит разрешить некоторые существующие противоречия в объяснении психологической природы данного явления.

Полетаева Анна Вадимовна. Психологические механизмы переживания жизненного события, имеющего травматический характер : Дис. ... канд. психол. наук : 19.00.01 Кемерово, 2005 199 с.